ИРАН НА ИЗЛОМЕ

События, разворачивающиеся сегодня в Иране, все меньше укладываются в привычную схему локальных социально-экономических протестов и все отчетливее приобретают признаки системного кризиса легитимности. Протесты, начавшиеся в конце прошлого года в Иране как социальные, все больше напоминают начало глубокой политической трансформации иранского общества, которое имеет все шансы изменить политический облик страны.

Трамп предупреждает

Напряженная ситуация в Иране получила дальнейшее развитие и уже вышла за рамки локальных очагов недовольства. Если в первые дни протесты охватывали преимущественно центральные и западные провинции страны, то через несколько дней волна выступлений распространилась практически на весь Иран. Массовые демонстрации фиксируются в Тегеране, Мешхеде, Керманшахе и ряде других крупных городов. В ответ силы безопасности применяют против протестующих слезоточивый газ и спецсредства. В социальных сетях появляются видеозаписи с горящими полицейскими автомобилями и уличными столкновениями в столице.

На фоне нарастающих протестов власти страны ввели почти полный контроль над информационным пространством. По данным британской организации NetBlocks, Иран оказался в состоянии фактического интернет-блэкаута, а компания Cloudflare зафиксировала падение интернет-трафика примерно на 90% 8 января. Доступ к сети, по всей видимости, сохраняется лишь у государственных структур и силового аппарата, что резко ограничивает возможности граждан получать и распространять информацию.

Международная реакция на происходящее также усиливается. Президент США Дональд Трамп в интервью Salem News Channel вновь предупредил иранское руководство о возможных последствиях жесткого подавления протестов. Он заявил, что Вашингтон будет реагировать «жестко», если власти начнут массово применять насилие против демонстрантов. При этом он подчеркнул, что иранский народ проявляет мужество в условиях давления. 

После событий в Венесуэле к подобным предупреждениям американского лидера в мире стали относиться значительно серьезнее.

Хаменеи отвечает

Ответ верховного лидера Ирана аятоллы Али Хаменеи не заставил себя долго ждать. По его словам, беспорядки, вспыхнувшие на фоне экономических трудностей, используются внешними силами для дестабилизации страны. Хаменеи напрямую связал уличные выступления с заявлениями Трампа, угрожавшего иранским властям. «В Тегеране группа вандалов уничтожала принадлежащее народу государственное имущество, чтобы угодить президенту США. Если он может, пусть управляет собственной страной», - заявил верховный лидер.

Хаменеи напомнил, что в результате ударов США и Израиля по Ирану в июне 2025 г. погибли более тысячи человек, и подчеркнул, что Трамп сам признавал свою роль в этих событиях. «Он говорит, что отдавал приказы во время войны, а затем заявляет, что является сторонником Ирана. И горстка неопытных и безрассудных людей верит этому и действует по его воле», - отметил Хаменеи.

Верховный лидер также подчеркнул, что Исламская Республика «не потерпит агентов, поддерживаемых иностранными силами». По его словам, иранское общество отвергает «наемничество в интересах внешних держав», а история показывает, что высокомерные и тиранические силы - от фараонов до Реза шаха - падали именно на пике своей самоуверенности. «Исламская Республика пришла к власти ценой крови сотен тысяч достойных людей и не отступит перед лицом саботажников», - заявил он.

Судя по тону выступления Хаменеи, власти страны всерьез опасаются трансформации социальных протестов в политические, за которыми могут прослеживаться интересы внешних игроков, прежде всего США и Израиля. Критически отзываясь о периоде шахского правления, иранский верховный лидер, по всей видимости, недвусмысленно намекал и на активизировавшегося в последние дни наследного принца Ирана Резу Пехлеви, пытающегося вновь встроиться в международную и внутреннюю повестку как альтернативный центр легитимности. 

В ряде западных СМИ Резу Пехлеви в последние дни начали преподносить в качестве «лидера протестов», ссылаясь, в частности, на то, что часть демонстрантов во время акций скандировала монархические лозунги и фамилию «Пехлеви». Однако подобная интерпретация носит во многом медийный, а не политический характер. Сам принц на протяжении десятилетий проживает на Западе и имеет лишь эпизодические контакты с политическим спектром внутри Ирана, причем эти связи ограничены узким кругом оппозиционных фигур, причем далеко не самых влиятельных.

Хотя Реза Пехлеви действительно может пользоваться поддержкой отдельных политических кругов в западных странах, прежде всего в США, этой поддержки явно недостаточно, чтобы превратиться в реальный центр притяжения для иранских протестов. Уличная мобилизация в Иране формируется, прежде всего, под воздействием социально-экономического давления и внутреннего недовольства, а не вокруг внешнего лидера в эмиграции, каким бы удобным он ни был для западного политического нарратива.

Пересматривая «социальный контракт»

Дело в том, что в основе идеологии исламской революции в Иране была не только религиозная концепция политического шиизма, но и концепция социальной справедливости. Революционный проект Хомейни изначально позиционировался не только как религиозная альтернатива шахскому режиму, но и как социальная революция против неравенства, коррупции и зависимости от внешних сил. В ее идеологическом ядре находилась категория mostazafin - «угнетенных», в интересах которых, согласно революционному нарративу, и должно было существовать исламское государство. Шахский режим был свергнут не столько за свою авторитарность, сколько за то, что воспринимался как государство элит, встроенных в западную экономическую систему и оторванных от нужд большинства населения.

На протяжении первых десятилетий Исламская Республика сумела институционализировать эту социальную миссию через масштабную систему перераспределения и поддержки низших и средних слоев. Субсидии на продовольствие, топливо и электроэнергию, доступное жилье, бесплатное образование и медицина, а также деятельность исламских фондов и структур помощи семьям погибших в войне с Ираком сформировали специфический социальный контракт между государством и обществом. Политические ограничения и жесткая идеологическая рамка компенсировались ощущением того, что государство, по крайней мере в материальном и моральном смыслах, стоит на стороне простого народа.

Однако к началу XXI в. этот контракт начал системно разрушаться. Экономическая структура страны все в большей степени стала замыкаться на замкнутых кланах, связанных с Корпусом стражей исламской революции, духовенством и полугосударственными фондами. Те институты, которые задумывались как механизмы социальной справедливости, превратились в каналы накопления капитала и политического влияния. На фоне санкций, инфляции и хронической неэффективности экономики субсидионная модель стала размываться, а социальное неравенство - расти. В общественном восприятии сформировалась новая элита, все более напоминающая по своему образу жизни и оторванности от общества ту самую «шахскую верхушку», против которой и была направлена революция.

В результате значительная часть иранского общества сегодня воспринимает происходящее не как кризис исламского строя как таковой, а как кризис предательства его собственных основ. Именно поэтому в протестной риторике все чаще звучит не отказ от Исламской Республики, а обвинение в том, что она перестала быть «исламской» в своем социальном и моральном смыслах. Эта логика делает нынешние протесты особенно опасными для власти: они подрывают не просто управляемость системы, а ее революционную легитимность. Когда государство больше не воспринимается как защитник «угнетенных», оно теряет тот символический капитал, который десятилетиями позволял ему сохранять устойчивость даже в условиях внешнего давления и внутренних ограничений.

Страхи режима

Вопреки распространенному в западных медиа представлению значительная часть протестного движения в Иране не ориентирована ни на восстановление монархии, ни на демонтаж исламской системы. Для многих участников протестов источником легитимности по-прежнему остается сама Исламская революция 1979 г., но в ее первоначальном, а не искаженном нынешним государством виде. В их восприятии существующий политико-экономический порядок - это не продолжение революции, а ее подмена: вместо социальной справедливости, независимости и достоинства «униженных» они видят коррупцию, неравенство и замкнутую элитную систему.

Поэтому значительная часть протестных лозунгов апеллирует не к западным моделям, а к идеалам, провозглашенным при падении шахского режима. Для широких слоев - особенно в провинциях, среди религиозных и социально уязвимых групп - проблема не в самой Исламской Республике, а в том, что она перестала быть «исламской» и «республиканской» в изначальном смысле. С одной стороны, они требуют большей свободы, а с другой - возвращения к справедливому распределению доходов, которое, по их мнению, было узурпировано правящей бюрократией.

На этом фоне попытки представить Резу Пехлеви и эмигрантскую оппозицию как лидеров протестов выглядят скорее медийной конструкцией. Монархические лозунги присутствуют, но не определяют динамику движения. Его реальный двигатель - социальное разочарование и ощущение предательства революционного контракта между государством и обществом.

Именно это делает ситуацию особенно опасной для властей. Протест, который требует не отказа от революции, а ее «возвращения», подрывает легитимность режима изнутри и не может быть сведен к внешнему заговору.

При этом нельзя исключать, что при серьезной внешней поддержке Реза Пехлеви может усилить свои позиции и со временем стать одним из игроков будущей политической трансформации. США и Израиль объективно заинтересованы как в радикализации кризиса, так и в его политической персонификации.

Тем временем, по данным различных источников, с начала протестов погибли не менее 600 человек, включая несовершеннолетних, что указывает на нарастающий масштаб насилия. В этих условиях социальное недовольство все отчетливее перерастает в системный внутриполитический кризис, в котором экономические, социальные и внешние факторы сплетаются в угрозу устойчивости режима.